//twilightmovie.ucoz.com - сайт о вампирах. Дневники вампира; Настоящая кровь; Сага Сумерки - Форум

18. Кого, интересно, вы рассчитывали увидеть, миледи?

…

– Розали!

Мать поднимается с кресла в ту же секунду, когда я открываю входную дверь. Через приоткрытую дверь в гостиную я вижу отца – он сидит в кресле у камина с газетой на коленях.

И даже не поворачивается.

– Розали Лилиан Хейл, что вы себе позволяете? – тихо, очень тихо спрашивает мама. Она никогда не кричит, когда сердится. Она просто очень, очень тихо произносит столько едких, злых и обидных фраз, от которых мне всегда хочется плакать. Сколько бы мне ни было лет. Пять или восемнадцать. Для матери я никогда не была достаточно хороша.

– Ты как уличная девка, – коротко произносит она и проходит мимо меня – на улицу.

До меня доносится ее голос – звучный, звенящий от сдерживаемого гнева:

– Мистер МакКарти, я полагаю?

Дверь захлопывается, и дальше мне уже ничего не слышно.

Я стою. Кровь шумит в ушах. Щеки горят, как от пощечины – готова поспорить, я покраснела.

Папа все так же не оборачивается. И я даже не знаю, поймет ли он меня. Но мне кажется, что попытаться все равно стоит.

– Папа, – говорю я. Мой голос дрожит, мои губы дрожат, и мне кажется, что я вот-вот расплачусь. Он не оборачивается. – Папа, я расторгла помолвку с Ройсом Кингом, потому что он подонок, и я была бы с ним несчастна. Я понимаю, что вы с мамой рассчитывали на то, что я стану настоящей светской леди и смогу…, – слезы текут по моим щекам, и я просто не знаю, что еще можно сказать.

Я почти уверена, что папа меня не поймет. У него никогда, никогда не было времени для меня.

Он поднимается. Поворачивается ко мне, и я впервые замечаю – даже несмотря на то, что все перед моими глазами размазалось от слез – темные круги у него под глазами. Морщинки. Резко выступающие скулы. Все те признаки бесконечной, непроходящей усталости, которые я предпочитала не замечать. Все те следы, что оставили на нем жертвы, на которые он шел ради нас.

И мне хочется перестать плакать. И попросить у него прощения. За все свои глупые, эгоистичные мысли.

– Роз, – произносит он. Его голос тих, но в нем нет злости или раздражения, которые были в голосе мамы. – Тебе не надо выходить замуж за Кинга, если ты этого не хочешь. Я рад, что ты не хочешь.

Невысказанные извинения замирают у меня на языке. Я замираю.

– Элоиза… хочет только лучшего для всех нас, – продолжает он. – Но я уверен, ты и сама знаешь, что будет лучшим для тебя.

Ковбой.

Эммет МакКарти.

Пират и человек вне закона. Тот, кто не побоялся бросить вызов империи Кингов. Тот, кто…

… не хочет быть со мной.

Я больше не плачу. Я улыбаюсь – одними губами, но улыбаюсь.

– Я не знаю, кто будет для меня тем самым – лучшим и единственным, но, папа, это точно не Ройс Кинг.

Он кивает.

Снова опускается в кресло и раскрывает газету.

…

Мама возвращается несколько минут спустя. Раскрасневшаяся – от злости или от холода, нервно комкающая в руках носовой платок. Бросает на меня взгляд, полный презрения, и на мгновение все внутри меня сжимается, будто бы она каким-то образом узнала, что я сделала совсем недавно. Как я сняла блузку и предстала полуобнаженной перед Эмметом МакКарти. И как он отверг меня.

Но едва ли мама знает. Ей просто не нравится мужчина, которого я…

… люблю?

– Я попробую исправить ситуацию, – говорит она. – Договорюсь с Кингами. Ты извинишься перед Ройсом, и все будет забыто. Мне придется…

– … лечь спать, – перебивает ее отец. – Уже поздно.

Мама замирает.

Впервые ей как будто бы нечего сказать.

– Пойдем спать, Элоиза. Розали тоже нужно отдохнуть.

…

Я поднимаюсь к себе. Ничего в комнате не изменилось, все вещи лежат так же, как я оставила их утром. Раскрытый роман на темно-бордовом покрывале. Кажется, я остановилась на той странице, где герои признаются друг другу в любви.

Это же все ложь, выдумки.

Я раздраженно выдергиваю из волос шпильки. К разбитой губе больно прикасаться. Единственное напоминание, что сцена с Ройсом была совсем недавно. А так мне кажется, что это было несколько тысяч лет назад.

Перед глазами все та же сцена.

Узенькая улочка. Единственный фонарь. Вымощенная булыжником мостовая. Потемневшие от времени стены домов. И мы. Я, он. Он, я. Как угодно. Смысл от этого не меняется.

Между нами ничего не было, и ничего не будет. Моя наивная влюбленность – это просто моя наивная влюбленность.

Я закрываю глаза. Мне больно, но я не уверена, что это физическая боль.

Я закрываю глаза и мысленно твержу себе, что я сильная, и что я справлюсь. Со всем – чем бы это ни было. Я уже и так довольно далеко зашла.

Потом раздается стук в окно.

Нетерпеливый, настойчивый.

Я отдергиваю занавеску, и готовая уже появиться на моих губах улыбка застывает.

– Кого, интересно, вы рассчитывали увидеть, миледи? – с неприкрытым сарказмом произносит он.

…

Добавлено (19.08.2009, 11:48)
---------------------------------------------
ААААААААА Хто тааааам????
*хоть бы Эммет*
Продыыыы

…

19. Последняя женщина на земле

…

– Эммета МакКарти, наверное, – продолжает он. – Мне даже немного жаль тебя разочаровывать, Роза. Но что ж поделаешь.

И он легко, слишком легко перебирается через подоконник внутрь, в мою комнату.

Мне хочется закричать. Громко-громко, чтобы слышали все. Мне хочется закричать, а потом вытолкать его обратно за окно и забыть, как страшный сон.

Но что-то останавливает меня. Что-то шепчет мне, что это очень плохая идея – кричать.

Я склоняю голову в подобии вежливого кивка.

– Ройс.

Он закрывает окно. Что-то в его движениях кажется мне слишком новым, слишком непривычным. Это уже не тот Ройс, к которому я привыкла. Не скучающий, вечно пьяный, равнодушный и избалованный сынок богатых родителей. Не наследник империи Кингов.

Это Ройс, каким я увидела его совсем недавно. Холодный, сосредоточенный и чрезвычайно опасный.

Он убийца, – говорю себе я. И не знаю, что делать дальше.

Я медленно, медленно пячусь к двери.

Ройс склоняется в изящном поклоне. На его губах играет легкая улыбка – он будто бы наслаждается всем происходящим.

– На твоем месте, дорогая, я бы этого не делал, – от звука его голоса я вздрагиваю и замираю. – Ты рискуешь испортить себе сюрприз.

– Сюрприз? – озадаченно переспрашиваю я.

Он продолжает улыбаться.

– Знаешь, Роза, ты, в общем-то, не в моем вкусе, – он делает еще шаг вперед и оказывается на расстоянии вытянутой руки от меня. – Меня никогда особенно не прельщала мысль на тебе жениться. Но, знаешь, теперь мне кажется, что это не такая уж плохая идея, – его улыбка становится шире, – ... я думаю, мы с тобой прекрасно поладим.

– Я…, – начинаю было я, но он обрывает меня жестом.

– Помолчи. Говорю пока я, – он делает еще шаг вперед, и я машинально отступаю назад. Ощупываю рукой стену за моей спиной в поисках чего-нибудь, что могло бы мне помочь. – Я дам тебе два дня, чтобы оправиться. Потом мы назначим дату нашей свадьбы.

– Оправиться от чего? – растерянно переспрашиваю я.

– Увидишь.

Он протягивает руку и касается моего подбородка.

– Ты любишь задирать нос. Пока. Посмотрим, через сколько дней – или, может, часов? – ты сломаешься.

Его рука ползет по моему телу вниз – к груди, животу. У него теплые, мягкие руки, но от каждого его прикосновения мурашки бегут по моей коже. Мне все так же хочется кричать.

Я открываю рот, но он тут же зажимает его ладонью.

От него пахнет все тем же одеколоном, алкоголем и чем-то еще, сладковатым. Его зрачки расширены, а улыбка кажется слишком, слишком…

… странной?

Я боюсь его.

– Кого ты больше любишь, Розочка? Маму? Папу? Может быть, братьев? – его рука проскальзывает мне под юбку, а другой он все так же зажимает мне рот. – По…

Я впиваюсь в его ладонь зубами. Со всей злостью, со всей яростью, на которую я сейчас способна.

Он отдергивает руку, а я начинаю кричать. Зову папу, маму, соседей, полицейских. Надеюсь, что хоть кто-нибудь услышит меня.

Ройс только усмехается.

– Поверь, дорогая, твоей маме сейчас не до тебя.

Его рука сжимается теперь на моем горле.

…

Раннее утро, и предрассветный холод проникает в комнату сквозь раскрытое настежь окно.

Холод – первое, что я чувствую.

Мне холодно.

Я лежу на полу, свернувшись клубочком, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Поднявшийся ветер шевелит кончики моих рассыпавшихся по полу волос, но у меня просто нет сил, чтобы подняться и закрыть окно.

У меня просто нет сил ни на что.

Я закрываю глаза и повторяю себе, что ничего не было.

Ничего не было.

…

Я дам тебе два дня, чтобы оправиться.

В доме слишком, слишком тихо. Я медленно, держась за стену, спускаюсь по лестнице вниз, в родительскую спальню. Почти не замечая разбросанных вещей, битого стекла под моими ногами. Не чувствую боли. Не осознаю пока ничего.

В голове крутится одна и та же строчка из какого-то глупого романа, про единственную выжившую после землетрясения. Про последнюю женщину на земле.

Мне хочется забыть ее. Вот прямо сейчас. Мне не хочется думать про землетрясения, и про единственных выживших, и про…

… боже.

Я толкаю дверь, и она с протяжным, жалобным скрипом ползет вперед.

Ты рискуешь испортить себе сюрприз, дорогая Розали.

…

20. Быть Розали Хейл

…

Когда тебе будет семь – у тебя будет самое красивое платье и девочки, будто бы случайно, опрокинут на него баночку с краской.

Когда тебе будет двенадцать – преподаватель по музыке, когда ты в очередной раз не сможешь сыграть по нотам правильно, оставит тебя после уроков и, глядя на тебя странным, слишком непонятным взрослым взглядом, положит свою руку тебе на голое колено.

Когда тебе будет четырнадцать – ты, когда девочки начнут перешептываться о мальчиках, которые позвали их на праздник, будешь лежать молча, глядя в потолок, потому что никто не осмелился позвать тебя.

Когда тебе будет семнадцать – на свадьбе лучшей подруги ты вдруг осознаешь, что тебя еще никогда, ни разу не целовали.

Когда тебе будет восемнадцать – ты, наконец, влюбишься, впервые в жизни, но объект твоей влюбленности ответит тебе холодным отказом.

Когда тебе будет восемнадцать – ты должна будешь выйти замуж за человека, которого не любишь, просто потому, что если ты откажешься, он убьет всех, кто тебе дорог.

Когда тебе будет восемнадцать – ты будешь стоять на похоронах отца, в черном платье и черных перчатках, и ты не будешь плакать, потому что если ты расплачешься, тщательно закрашенные синяки и кровоподтеки на твоем лице станут видны всем.

Когда тебе будет восемнадцать – ты будешь стоять неестественно прямо, потому что все твое тело будет ныть и болеть, и кольцо на пальце, надетое поверх перчатки, как тебе покажется, будет обжигать твою кожу.

Когда тебе будет восемнадцать – на похоронах твоего отца, ты будешь вслушиваться в шепотки в толпе, в завистливые вздохи, потому что ты должна выйти замуж на Ройса Кинга, наследника империи Кингов, и никто, кроме тебя, не знает, что Ройс Кинг – убийца.

Когда тебе будет восемнадцать, тебе очень захочется спросить – что же это, по-вашему, быть Розали Хейл? И ты будешь знать, что никто – ни твоя убитая горем мать, ни зареванные младшие братья, ни те самые, неискренние друзья, которых привлекло к тебе твое блестящее будущее, ни даже твоя единственная настоящая подруга не смогут ответить на этот вопрос.

Ты и сама-то не до конца сможешь.

…

Где-то в глубине души я знала, что он появится. Несмотря ни на что. Ни на людей Кингов, ни на усиленную охрану, ни даже на самого Ройса.

Я знала, что он проберется внутрь.

И он пробрался.

Когда он осторожно дотрагивается до моего локтя, я вздрагиваю.

– Мне очень жаль, – тихо произносит он. Выражение его лица как всегда непроницаемо, но в его глазах кроется что-то новое. Искреннее сочувствие? Или просто жалость?

Да, я достойна жалости.

Я закрываю дверь дамской уборной и оборачиваюсь к нему.

– Благодарю вас, мистер МакКарти. Полагаю, Рэндалл сказал вам, что подруга его жены снова попала в беду, но, поверьте, не стоило так рисковать.

– Роз…

– Где же ваши находчивые ответы и колкие комментарии? – перерываю его я. – Не бойтесь, мистер МакКарти, я переживала их до сих пор, переживу и сейчас. Я всего-то наполовину сирота. Не стесняйтесь в выражениях, поверьте, я не хрупкая статуэтка, и я не разобьюсь.

Я упрямо вздергиваю подбородок вверх.

Взгляд Ковбоя устремлен на мою шею, на ряд багровых кровоподтеков, которые мне не до конца удалось скрыть. Он закрывает глаза – на мгновение, и стискивает зубы.

Потом, внезапно, делает шаг вперед, и я оказываюсь в его объятиях.

Мне не хочется сопротивляться. Он прижимает меня к себе, я прижимаюсь к нему, и чувствую, как слезы текут по моим щекам. Его руки гладят мою спину – успокаивающе, нежно, и я только сильнее стискиваю зубы, когда они касаются скрытых платьем синяков – я боюсь вскрикнуть и спугнуть его.

Я просто наслаждаюсь этой, давно желанной близостью.

– Что он с тобой сделал, Роз? – шепчет Ковбой.

– Он убил моего отца, – чуть отстраняясь, отвечаю я. – Не он сам, не своими руками, но виноват во всем он. И я найду доказательства. Я отправлю его на виселицу.

Ковбой смотрит на меня, и я как всегда ничего не могу прочесть на его лице.

Но это не важно.

Сейчас все не важно, кроме самого главного.

– Мне нужна ваша помощь, – тихо говорю я. – Я знаю, что вы с Рэндаллом охотитесь на Кинга. Я хочу войти в ваш клуб.

…

21. Улыбайтесь, дорогая, все смотрят на вас

…

– О-о, милая, как же я за тебя рада! – передразнивает Вера. Закатывает глаза и подмигивает мне.

Приемы у Кингов утомительны даже без Ройса. Они утомительны сами по себе, из-за всех этих фальшивых улыбок и вымученных дружеских объятий. Я не ожидала, что общественность с такой радостью воспримет новость о нашей скорой свадьбе, но газетчики, уставшие от бесконечных статей о безработице и экономическом кризисе, с радостью ухватились за эту тему. В любой свежей газете Рочестера разворот или два посвящено «союзу наследника великой империи и первой красавицы города».

Мне кажется, что в городе осталось только горстка людей, которым эта свадьба не по душе. Я, Вера, Ковбой и наша маленькая кучка заговорщиков.

– Он опять избил тебя, – тихо произносит Вера. Это не вопрос, это утверждение. Она уже научилась распознавать все признаки того, что прошлая ночь у нас с Ройсом была невероятно страстной. К счастью – только она одна. Матери все равно – после смерти отца она замкнулась в себе настолько, что не обращает на меня никакого внимания – я для нее все равно что тень на стене. Невидимка. – Если Эммет узнает…

– Он не узнает, – останавливаю ее я. – Мы не видимся, потому что это опасно. Да и к тому же я ему не интересна.

Вера поворачивается ко мне. В ее взгляде легко прочесть, что она считает, что я опять взялась за свои прежние глупости. Отрицаю очевидное…

… или, скорее, закрываю глаза на очевидное.

Но на самом деле – нет ничего очевидного. Есть только более важное. Найти доказательства против Ройса – это важно. А все остальное, включая мои чувства к Ковбою, могут подождать.

Хоть он мне давно не напоминал, но я все равно знаю, что за мной последний танец.

Только не сейчас. Сейчас я и представить не могу Ковбоя на месте Ройса. Ковбоя, делающего то, что делает со мной Ройс. Это ужасно и непредставимо, и от одной только мысли меня начинает подташнивать.

– Роз, ты не можешь вечно это терпеть. Я знаю, что ты сильная. Но у всего есть свой предел.

Я пожимаю плечами.

Я привыкла, что Вера из нас двоих всегда была сильной. Той, у кого есть все ответы на все вопросы. Но сейчас, когда любой мой неверный шаг может привести к тому, что я останусь полной сиротой, когда на моих плечах впервые в жизни лежит ответственность не только за себя – у Веры нет ответов.

Ни у кого нет.

Мать Ройса смотрит на нас с противоположного конца гостиной, и я широко улыбаюсь. Я готова быть той невесткой, о которой каждая мать может только мечтать. Я готова улыбаться и терпеть – пока, наконец, все не закончится.

– Я начинаю понимать Таню, – тихо произношу я. – Помнишь, ту девушку из компании Ройса и его друзей. Я думаю, это она достигла своего предела. И даже ступила за него.

…

– Улыбайтесь, дорогая, – шепчет мне на ухо Ройс, стискивая мою руку как раз в том месте, где со вчерашней ночи остались болезненные кровоподтеки. – Вы же не хотите показаться невежливой.

Другая его рука ложится на мой живот.

От боли у меня темнеет в глазах, температура резко поднимается, и мне кажется, что я вот-вот упаду в обморок.

Но я улыбаюсь.

– Конечно, дорогой, – со слащавой улыбкой отвечаю я.

Он ведет меня через зал к окну, к кому-то из его далеких знакомых, а я пытаюсь сосредотачиваться на мелочах и надеюсь, что все это скоро закончится.

Темно и светло-коричневые клеточки на паркетном полу чередуются. У какой-то девушки жакет неправильно застегнут. У миссис Кинг из ее сложной прически выбилось и торчат как перья несколько прядей. У мужчины, к которому подводит меня Ройс, очень, очень бледная кожа и черные, будто бы вообще без зрачков, глаза.

– Доктор Каллен, – говорит Ройс. – Для нас большая честь, что вы решили временно остановиться в нашем городе. Роза, это доктор Карлайл Каллен, врач от Бога. Говорят, он способен исцелить любого больного. Доктор, это моя прекрасная невеста, Розали Хейл.

Мужчина устало улыбается.

– Не любого, поверьте. Слухи зачастую излишне преувеличивают мои скромные таланты.

Молодой человек рядом с ним, такой же бледный и темноглазый, еле слышно фыркает.

– Эдвард Мейсен, брат моей жены Эсме, – представляет его Каллен. – Боюсь, приемы не совсем его стихия.

Они бы с Верой поладили, – совершенно не к месту проскальзывает в моем сознании мысль.

Эдвард кривовато улыбается.

…

– Финансовые махинации.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

Он стоит в дверях, и свет, падающий из-за его спины, бьет мне в глаза. Он кажется просто темным силуэтом, статуей – неподвижно застывший на месте, очень бледный – он не похож ни на кого из тех, кого я когда-либо знала.

– Простите? – переспрашиваю я.

– Примите мои соболезнования, – склоняет голову он. – Я потерял обоих родителей в семнадцать, и понимаю, как это ужасно.

– Благодарю, – натянуто улыбаюсь я. Не знаю, рассказал ли ему кто-нибудь или он сам прочитал в газетах, но соболезнования от Эдварда Мейсена – это последнее, что мне сейчас нужно.

– Финансовые махинации, – повторяет он. – Единственное, на чем можно поймать вашего жениха, мисс Хейл, это его финансовые махинации.

Я недоуменно смотрю на него.

Он снова склоняет голову в вежливом прощальном кивке.

– Удачи вам.

…

Так Карлайл и Эд вампиры.. уже хорошо... а Элис Будет?

Продочка шик:) но охото исчо:)