Глава 32 http://www.zaycev.net/pages/2817/281702.shtml
Я посадила Элис в такси и, глядя, как оно отъезжает, прижала пальцы к правой щеке, куда разомлевшая от виски подружка чмокнула меня в приступе «вечной пьяной любви»
Завтра суббота, всего два урока, которые со спокойной душой можно прогулять. И навестить Эдварда.
Помахав на прощанье, я нетвердой походкой двинулась в гараж. К маленькому лучу. Да, я пьяна, как сапожник. Да, я медленно схожу с ума. Но почему-то это совершенно не трогало.
Моя нежно любимая железяка стояла на том же месте. Молчаливая, расстроенная и не желающая подсказать, как жить дальше. В гараже было тихо. Только дождь все так же равномерно, словно часы, отстукивал таинственную мелодию.
Я села, прислонившись спиной к Лучу, и уставилась туда, где через открытые ворота проглядывал кусочек неба. Темного, как чернильная клякса. Бесконечного и спокойного, как сама вселенная. И, пожалуй, такого же равнодушного.
Вчера я видела божью коровку. Скорее всего ее имя происходило от милых пятнышек на спине. Ярко-алое насекомое никак не желало принимать очертания огромной, неуклюжей коровы с грустными глазами в пол-лица. Никогда не могла назвать это мордой. У них слишком умные глаза, чтобы соотнести темные, глубокие радужки с животным миром.
Медовую веранду заливало солнце, и я лениво, как кошка, жмурилась, прикидываясь, что устала от его лучей. Было очень уютно, некуда было торопиться, каникулы только начинались. Шорох перекати-поле странно успокаивал и еще больше усиливал желание не шевелиться. Обнаглевшее насекомое суетливо перебирало хрупкими лапками чуть выше запястья правой руки.
Было так… волшебно, что я почти пустила слюни от умиления.
Недавно Джеймс написал эссе о том, что все в жизни – просто круговорот. Он протянул мне испещренную буковками тетрадь и улыбнулся: «Только не называй меня после этого ондатром!»
Он много знал, мой папочка. Он знал, что я держу под подушкой «Мумми тролль и комета». Но я не знала, что Джеймс его читал!
Признаюсь, я не всегда понимала все идиомы, гиперболы, метафоры и подобные «страшные» слова. Но суть все же уловила.
Округлая форма земного шара давала надежду на разрешение, возмездие и справедливость. Каждая, пусть даже никчемная букашка, вносит свой вклад в жизнь и эволюцию. В решение.
Страх. Вот что движет миром. Отец об этом не писал, я придумала сама. Люди боятся всегда – в детстве, отрочестве, юности. Страх заставляет сильных бороться, а слабых – умирать.
Мне часто снились кошмары. Я любила скорость и ужасно боялась высоты. Сладкая улыбка бездны манила сильнее, когда я взбиралась выше.
Джеймс однажды возил меня в Диснейленд. Там мы коллективно приняли решение опробовать какие-то очень шустрые качели или колесо обозрения.
Глядя в черно-болотное небо я вспомнила свой страх. Я не орала так больше никогда.
Это было… странно. И страшно. Моя жизнь вдруг стала зависеть от нескольких железяк, цепей и блоков. Земля быстро и неуклонно отдалялась, насмешливо подмигивая крошечными домами. И бесконечным покоем. Этим проклятым километрам плевать было, спрыгну я или нет.
Я помню, как в воздухе сладко пахло весной, земляникой и кока-колой. Джеймс купил мне стаканчик 0,5. Я сдавила его, с удовольствием наслаждаясь податливостью несчастного пластика. Я смотрела на маленькие дома и сжимала его все крепче, пока прохладная кола не покрыла меня сладкими, глупыми пузырьками веселящего газа.
Я забыла где я и с кем. Медленно сползла с сиденья и вцепилась в ограждение. Ладошки прилипли к железу, но я не замечала. Я смотрела в бездну. Ей нельзя отказать. Вдруг она сможет заменить мне маму? Обнимет. Приласкает. И больше никто не посмеет меня обидеть…
Очнулась я на руках отца. Он крепко прижимал меня к себе и шептал: «Доченька, что ж ты не сказала… что ж ты не сказала» - его тело пахло так знакомо и привычно, что я разревелась. Глупо и постыдно.
Мир. Мир там, где тебя ждут, верят и понимают. Я плакала, бестолково тычась глупой мордашкой в светлую, родную рубаху.
Джеймс любил меня слишком сильно. Я думала, что эта любовь будет вечной. И забыла, что он тоже живой человек.
Когда умер Кист, я поняла, что ничего вечного нет. Вечны только сдержанные, молчаливые надгробия. С дурацкими надписями.
На сухом, сером камне моего любимого была надпись «Ab imo pectore». От всего сердца. Хотя его почти не осталось.
У него не было родственников. У него вообще никого не было. Поэтому похоронами занимался Джеймс. И я. Это было странно. Бездна оказалась страшнее его смерти.
Я не плакала. Просто чистила картошку, мыла полы, гладила свои трусики утюгом (да, именно так!), поправляла простыни на нашей постели, надеясь, что его смерть – просто шутка. Надеясь, что он сейчас войдет и, толкнув меня на матрац, примется шептать об ограниченности человеческого восприятия.
А потом поняла, что это правда. Он лежал в темно-медовом гробу с закрытыми глазами. Бледный, почти прозрачный. Этот чертов гроб не давал покоя. Я видела, как над ним кружат маленькие пчелки и ласково обмахивают легкими крыльями.
Прикрыв глаза, позволяю им эту вольность, борясь с желанием подойти и резко тряхнуть за плечи. Так не бывает. Не уходи!
Через какое-то время пришедшие к нам люди убрались, промочить горло, сопровождаемые отцом. И мы остались наедине.
В последний раз.
Я подошла и тупо уставилась на Кистена. Мы не успели. Я не успела. Прости меня, милый. Протянув руку, я ухватила его за пальцы. Теперь холодные. Нагнувшись, прижалась губами к любимому рту. Едва заметно.
Спи, любимый. Я буду тебя охранять.
Осень была так давно.
Глаза твои ярко сияли –
Смеялась ты: «Мне все равно
Что там люди когда-то шептали»
Осень плакала, каждый листок
Был ей сыном, трава – просто дочкой,
У нее отобрать я не смог
То, что жирной грозило мне точкой.
Осень сладким туманом звала,
Но дурман твой мне слаще казался –
Даже если ты не поняла –
Не обиделся я, я старался.
Я старался любить эту осень,
Потому что дышала ты ею,
Никогда мы друг друга не спросим,
Но омоем ее, как потерю.
