-Знаешь, я, конечно, сумасшедший, но ты - просто безумна,- я бежал за Роуз и, стыдно признаться, не поспевал, учитывая, что я здоровый двадцатипятилетний спортсмен, а она всего лишь хрупкая девушка на высоких каблуках. Я понимаю, не равные силы. Но она так легко взбиралась по лестнице вверх, что когда я только поднялся на последнюю лестничную клетку, она уже стояла, прислонившись к двери. Я вновь залюбовался этой девушкой. Идеальная кукла Барби, одна из тех, что до сих пор занимают свое почетное место в комнате моей сестры. Ну, знаете, идеальные пропорции пластмассовой фигуры, шелковистые волосы, макияж, маникюр, педикюр, шикарный гардероб.
Только Роуз не кукла Барби, она живая, она настоящая. Ее лицо без макияжа, ее длинные светлые некрашеные, почему-то я в этом был уверен, волосы, 48 килограмм плоти, крови и костей- все это было живым, настолько живым, что когда прикасаешься к ней, миллионы нейронов мозга приходят в экстаз, взрываясь фейерверком как на 4 июля; что когда вдыхаешь слишком близко к ней, нос и горло обжигает от терпкого вкуса ее духов и отсутствия кислорода; что когда долго смотришь на нее, тщетно пытаясь найти недостатки, в глазах начинает двоиться и мир становиться приторно- розовым; что когда видишь ее лукавый взгляд с озорными бесенятами, то тут же превращается в неопытного подростка с неуемным сексуальным аппетитом, когда вроде хочется, но не уверен, что надо делать.
Вот настолько она было реальна. Клише? Возможно. Но ведь всегда есть исключения из правил.
-Мне кажется это одно и тоже,- она улыбалась и от этой улыбки хотелось совершать безумства и подвиги. Например, наконец, открыть эту дверь и взобраться на крышу, а дальше уже опыт подскажет, что надо делать на крыше ночью с умопомрачительной девушкой, которая вроде как не против сделать то же самое с тобой.
Дверь поддалась легко, и я уже подумал, что кто-то раньше нас додумался оккупировать это райское местечко, но Роуз крутила в руке серебряный ключик. Вот плутовка и я вдруг ни с того ни с сего подумал, что эта девушка настолько идеальна, безупречна, но при этом настолько реальна, порочна, что просто хочется оказаться с ней на необитаемом острове и заполонить его весь маленькими Эмметтами и Розали. Наверное, мне и вправду пора остепениться, учитывая, что, похоже, я нашел свой идеал.
-Ты когда-нибудь видел что-нибудь настолько красивое?- она стояла спиной ко мне на самом краю крыши и смотрела на ночной город. Люди любят Нью-Йорк, но эта девушка по-настоящему его боготворила. В ее голосе было столько трепета, что я невольно подумал о том, как бы мое имя звучало в ее устах. Она никогда не говорила просто Эмметт, не обращалась ко мне по имени, не считая того раза когда мы только познакомились, но тогда это звучало просто скептически. И я надеялся, что когда-нибудь мне посчастливиться услышать из ее уст мое имя с таким же придыханием, благоговением, но, скорее всего, это просто мечты.
Мы сидели обнявшись на крыше высотного здания в центре Манхэттена и согревались в холодную апрельскую ночь дешевым виски со вкусом серебра из фляжки. И я чувствовал себя просто жалким идиотом, еще хуже, чем когда родители узнали о списывании в шестом классе. Я имею ввиду, я сижу на крыше с шикарной девушкой, к которой уже осознал наличие чувств и даже захотел детей от нее, я уже достаточно выпил, чтобы все можно было потом списать на алкоголь, но мы просто сидим и любуемся городом. И черт, да, меня это вполне устраивало. Не то, чтобы я не хотел чего-то большего, но в этот данный момент, меня это устраивало. Я имею в виду, мы ведь сможем сделать все позже, не спеша и не замерзнув.
Я осознал, что никогда и ни за что не променяю эти короткие мгновения с ней. Глупо, иррационально и, фак, романтично.
В свою студию в Гринвич Вилладж я добрался лишь утром. Улыбка от уха до уха, сводящие скулы, недосып и прочие неприятности меня волновали мало. Точнее совсем не волновали. Я радовался как трехлетний ребенок в тайне обожравшийся сладостями. Я был на таком подъеме, что готов был измалевать все стены во всем квартале рисунками одной лишь девушки. Я просто был уверен, что если и существует вдохновение в чистом виде, то это- эта ночь на крыше.
И я вдруг решил, что именно это хочу нарисовать- парня и девушку сидевших обнявшись на крыше и согревающихся дешевым виски с серебряным вкусом в промозглую апрельскую ночь. Я захотел, что бы все разделили этот интимный момент со мной, чтобы все закостенелые циники поняли, что романтика существует не только в голливудских ромкомах. И совсем чуть-чуть, самую малость, я хотел, чтобы мне завидовали. Черт возьми, это так приятно, даже лучше, чем когда люди просто восторгаются твоими картинами в одной из лучших галерей страны.
Эта картина стояла у меня перед глазами и руки чесались скорее добраться до холста и красок. Мне казалось, что каждая минута промедления забирает всю трогательность момента, всю тайну и всю его важность, превращая лишь в обычную ночь. Я боялся потерять момент, потерять вдохновение, боялся, что не смогу передать все свои чувства, все эмоции, и эта ночь превратиться лишь в миллион мазков цветными красками по бумаге. И я боялся, что если не нарисую эту картину сейчас же, то на завтра все эта ночь окажется лишь плодом моей буйной фантазии.
Никогда ранее я ничего подобного не чувствовал. И заходя в свою квартиру, думал лишь о том, чтобы не упустить мельчайшие детали в виде блеска в ее волосах и прозрачность ее платья.
Но все это отошло на второй план, когда я, наконец, добрался до своей студии. Или не до своей, потому что в первый момент решил, что ошибся домом. Никакого затхлого запаха краски и сигарет, никого мусора, в смысле никакого творческого беспорядка. И мои родители на абсолютно белом диване, на который никто из моих гостей не садится. Может именно поэтому он до сих пор белый.
-Что случилось?- Мама была в состоянии либо близком к истерике, или только отошедшей от истерики, и папа с беспокойством поглаживал ее руки.
Я сел на колени рядом и обнял маму, пытаясь унять ее боль. Что же такого могло случиться, что лучший детский онколог рыдает на плечах у своего мужа? Что? Я просто не мог понять, как такое возможно. Я считал свою маму суперженщиной, которая может одним взглядом успокоить больного ребенка, дать ему силы и надежды жить. Нет, я не считал, что мама может справиться со всем на свете в одиночку, но я знал, что мама может многое. И теперь она сидит передо мной и всхлипывает так, что ее аж трясет всю? Что? Я посмотрел с мольбой на папу, потому что мой мозг готов был взорваться.
-Эмметт, что это?- папа указал на картину, которую я написал после знакомства с Роуз- девушка шла под проливным дождем, совершенно не заботясь о воде, а остальные люди бежали в противоположную сторону спрятавшись под зонтами. Мне казалась, что это лучшая моя работа до тех пор пока я не встретил обеспокоенный взгляд родителя.
-Это Роуз, моя муза…- я произносил слова медленно, по отдельности, будто пытая на вкус перед тем как подать. И понимал, что все неверно. По тому как мама уткнула лицо в ладони и начала всхлипывать еще сильней, по тому как папа обеспокоенно потер переносицу.
-Эмметт…сынок, а на остальных картинах?- Что, черт возьми, происходит? Они что не видят? Кто-нибудь мне объяснит? Я схватился за голову, пытаясь унять зарождающую боль в висках. Мне нужны ответы, иначе мой мозг и вправду взорвется, я это чувствовал по жару в затылке.
Все еще сжимая виски, я оглядел комнату. Все как я оставил перед уходом. Только все другое. Я видел и не узнавал свои картины. Они… это не то, что я рисовал, не то, что видел каждый день в течении последних полугода. Я подошел к самой большой картине у окна и провел по ней рукой. Моя Мона Лиза, моя Джоконда. Роуз. Я рисовал эту картину 16 часов подряд, выводя каждую черточку ее лица. И теперь в ее глазах я видел усмешку. Это была не Роуз. Точнее Роуз, но не та, которую я нарисовал. У этой Роуз было перекошено лицо, как в комнате смеха, причем одновременно на нескольких зеркалах. И только голубые глаза смотрели на меня с усмешкой.
А я думал, что они золотисто-карие…
***
Доброкачественная опухоль мозга. Они так сказали, когда готовили к операции. Вся моя семья собралась в палате, утверждая, что все будет хорошо. Я им верил. Но я хотел, что в этот момент со мной была Роуз. Они сказали, что Роуз была лишь иллюзией, галлюцинацией, и в это мне было труднее поверить, чем в то, что уже через пару часов я буду здоров. Я даже хотел отказаться от операции. Я не мог потерять Роуз, я кричал, плакал, умолял, истерил, но не хотел верить, что лишусь Роуз. Не мог. Но мамины глаза и тихое «Эмметт, прошу» отняли у меня все силы.
Я попросил брата сжечь все последние картины хоть с небольшими кубистическо-сюрреалистическими элементами. Я не смог бы вернуться в свою студию и увидеть картины, которые так долго творил, и не увидеть в них то, что рисовал. Просто не смог бы. И я решил, что в тот момент был еще жальче, чем тогда на крыше с Роуз. и мне было абсолютно все равно, хотя я склонялся к мысли, что это все из-за антибиотиков.
Меня выписали через неделю. Точнее я просто сбежал. Не мог переносить атмосферу больницы. Казалось, что запах проникает через поры в моей коже, заполняя все пустоты и въедаясь в кости. А может, я всего лишь хотел доказать, что Роуз настоящая, реальная, живая. Я бродил по городу пытаясь отыскать ее в толпе, в очереди за кофе, на выставках, в маленьких магазинах. И все больше убеждался, что нет.
И я боялся рисовать. Так же как боялся зайти в свою студию. Я жил у родителей причиняя им страдания, ведь для любого человека боль ребенка намного сильней чем собственная. И я был эгоистом. Я то пропадал на улицах города днями и ночами, и даже неделями, то запирался в своей детской спальне днями и ночами и неделями.
Потому что вместе с опухолью у меня вырезали вдохновение жить. Звучит глупо? Я знаю, но во мне и вправду что-то изменилось. Изменилось настолько сильно, что я просто не мог быстренько перестроиться. Я знал, что уже никогда и ничего не будет по-прежнему. Даже если я смогу вернуть в свою квартиру, в свою жизнь, смогу вновь начать рисовать, что-то очень важное было потеряно. Я называл это вдохновением только для того, чтобы как то назвать, ведь когда ты можешь использовать в отношении чего-то не междометия, а конкретное слово, то появляется уверенность, что это что-то реально существует.
К осени я уже был почти собой. Но до сих пор не мог рисовать. Просто боялся, что тот кошмар в лофте, когда понял ЧТО я нарисовал, вдруг сможет вновь вернуться. Я устроился работать в кафе и вернулся к себе домой, где больше не было ни одной картины, все, что не было сожжено, было спрятано в коробки.
Мама звонила каждый вечер и спрашивала как мои дела, и я неизменно отвечал, что все хорошо. И мы оба понимали, что все это чистой воды ложь. Но так было спокойнее. Она знала, что я должен сам пережить это, неважно что это. Просто кризис или посттравматический синдром.
В тот день шел дождь, просто лил как из ведра и люди забегали в кафе в надежде спрятаться и согреться. И только один человек шел, радуясь дождю.
Конец.
:'( 
