//twilightmovie.ucoz.com - сайт о вампирах. Дневники вампира; Настоящая кровь; Сага Сумерки - Форум

Ночь… Моя лучшая подруга. Моя единственная подруга. Странно, все дети боятся темноты, я же с ней подружилась. Самое первое мое воспоминание было связано с ночью и с всепоглощающей тьмой, тишину которой разрывали ужасные крики. А потом яркая вспышка света и тихое безмолвие. Ночь открыла мне свои темные объятия и пустила в свой мир. В мир, в котором я и живу по сей день. Только в темноте я чувствовала себя спокойно и защищено, пока все дети плакали в кроватках, я наслаждалась мраком. Боялась я другого. Я боялась света, пока еще одна встреча не перевернула мою жизнь и мои страхи были рассеяны.
Я подтянула колени к груди и положила на них подбородок, зачарованно глядя в окно, на подоконнике которого я сидела. Лунный свет струился в мою квартирку-мастерскую со всех огромных окон и большей половины стеклянного потолка. Полная луна - единственный источник света. Я снова была со своей подругой.
- Наша последняя ночь тут, подружка моя - прошептала я в никуда.
Холодный призрачный свет освещал мое лицо, которое незримой тенью отражалось на стекле. Тонкими пальчиками я очертила контуры идеального овала лица, маленького прямого носика и пухлых губ, которые на первый взгляд могли показаться немного непропорциональными, но если присмотреться повнимательнее, то становилось понятно, что это идеальное соотношение именно для моего лица. Темные локоны почти не отражались на стекле, создавая иллюзию пустоты. Пустоты, которая стала для меня родной. Когда ты не знаешь или не помнишь, кто ты и откуда, то тебе нужно учиться жить с пустотой, которая поселилась в тебе, на том месте, где должны быть счастливые воспоминания детства. Меня зовут Изабелла Свон и это моя история. Точнее та часть, которая мне известна. Мне 19 лет и я из Нью-Йорка. В этом муравейнике под романтичным названием Большое Яблоко я прожила всю свою сознательную жизнь, что было в ее несознательной части, я не знаю до сих пор.
Прислонившись к стене, я закрыла глаза, позволяя своему личному документальному фильму начать свою трансляцию перед моим мысленным взором.
Нью-Йорк, 1996 год, крохотная 6-ти летняя девочка, в синем платье, распахнула свои огромные, цвета топленого шоколада глаза и посмотрела на людей в строгих деловых костюмах. Так началась моя обычная необычная история. Очень тяжело не помнить, кто ты и откуда, не помнить ничего, кроме темноты, вспышек света и криков. Не знать ничего, словно ничего и не было, словно ты не жила вовсе до этого дня, а появилась на свет уже в возрасте шести лет, не знать даже, как тебя зовут. Я хорошо помню, как миловидная женщина, социальный работник, сказала директору приюта, что возможно так для меня лучше, потому что прошлое может оказаться слишком тяжелым для такой крохи. Иногда лучше не помнить, чем быть не в состоянии забыть. Да что она понимала, ничем это не лучше. Очень страшно жить с огромной дырой на месте воспоминаний, со сплошным белым листом, на котором ничего не написано. Даже не так, со сплошным черным листом, на котором, возможно, написано так много, что не видно деталей. Ведь невозможно начать все заново, когда ты не знаешь, что переписывать. День за днем я часами сидела, сжимая виски своими крохотными ладошками и пыталась вспомнить, вспомнить, хоть что-нибудь, хоть какой-то кусочек своего прошлого. Обрывки картин или фраз, лица людей, которые меня окружали, места, в которых я бывала. Но чем больше я старалась, тем белее или чернее становился лист и огромнее дыра. Казалось, что все это идет от обратного, что чем сильнее я стараюсь вспомнить, тем больше я забываю. Хотя, что забывать, если ничего не знаешь. Тогда я перестала терзать себя, постаралась закрыться в своем детском подсознании и жить дальше, жить сегодняшним, без оглядки на прошлое, которого у меня все равно нет. Шли годы, я все так же любила ночь и мрак и, о чудо, во сне ко мне приходили картины прошлого, которое я так старалась вспомнить когда-то. Ничего определенного: места, детали обстановки квартиры, какие-то вещи и еще лица, среди которых ярким пятном выделялось лицо потрясающе красивой девушки. (Лишь спустя годы я пойму, что это было мое собственное лицо или…) Я просыпалась и бежала к карандашам и альбому, стараясь зарисовать каждую деталь сна. Воспитатели, которые по началу скептически смотрели на все мои попытки, со временем начали замечать мои рисунки, а потом и восхищаться ими. Рисование стало моей отдушиной, изо дня в день из года в год я часами сидела сперва за альбомом и карандашами, потом за мольбертом и красками. Менялась я, менялись и мои рисунки. Но первоисходная оставалась неизменной. Я все так же рисовала свои сны. Только со временем мне перестало сниться прошлое, мне начало сниться настоящее, а потом и будущее. Только на все это я смотрела своими глазами, мне казалось, что именно в этих снах заключается истинна, что все не так, как кажется на первый взгляд всем людям. Как-то так случилось, что я начала свято верить в то, что моя реальная жизнь там, во сне, и не только моя, но и жизнь человечества. Я рисовала места, в которых никогда не бывала, людей, которых никогда не видела. С потрясающей точностью я прорисовала все детали Эйфелевой башни, интерьеры Лувра, камни Тадж Махала, профиль древнего Сфинкса… И только потом я видела фотографии этих мест в книгах, но там все было как-то невыразительно, без деталей, без жизни. Я рисовала кратеры вулканов так, словно стояла на их краю, заснеженные вершины гор, рассветы и закаты. Все было таким ярким, словно я была там, где они рождаются, словно я стояла на крыше мира, будто я держала этот мир в руках. Бесчисленные конкурсы, премии, победы, все это обрушилось на меня, как снежная лавина. Критики бились в немом восторге, покупатели выстраивались в очередь, газеты пестрели заголовками, о новом маленьком гении. А мне все это было ни к чему, не трогало, не волновало. Я просто писала, потому что иначе не могла, писала потому, что в этом была моя жизнь. Жизнь, которую я не помнила, жизнь которую я пока не знала, но что-то мне подсказывало, что очень скоро покрывало тьмы падет, открывая мне совсем иной мир, мир который я уже знала, но о котором пока не догадывалась.
В день моего 18-тилетия, меня позвали в кабинет директора детского приюта, в котором я провела последние 12 лет моей жизни. Маленькая женщина, на лице которой уже проступили глубокие морщины, очень долго говорила мне о том, как они все меня тут любят, как я стала частью их жизни и прочно заняла место в их сердцах, что вопреки правилам я могу оставаться тут столько, сколько захочу. Я долго не могла понять, к чему она ведет, пока, наконец, она не протянула мне папку с документами, исходя и которых, я стала наследницей целого состояния. Деньги, которые мне оставила мать и по завещанию, в права наследования я вступала именно в день совершеннолетия. Я три раза перечитала все документы, проверила номера банковских счетов. Не то чтобы это имело для меня какое-то значения, нет. На моем банковском счету уже давно была очень приличная сумма денег, это были деньги, которые я получала за свои работы, которые, как я уже говорила, распродавались с потрясающей скоростью. Дело было в том, что именно эти документы стали хоть какой-то связующей ниточкой, которая вела меня к моему прошлому. Поблагодарив за все добрую женщину, я в тот же день собрала свои вещи и уехала из приюта. Первые дни я прожила в гостинице, а потом нашла в Бруклине квартиру-мастерскую, которая находилась на последнем этаже 16-ти этажного дома. Квартира занимала почти пол этажа и представляла собой огромное помещение, без стен, которые бы разделяли ее на комнаты. В одном углу была кухня-столовая, потом зона гостиной и спальни, единственным отдельным помещением стала гигантских размеров ванная комната. В самом отдаленном углу, на возвышении находилась импровизированная мастерская, где я вскоре поставила мольберт и расставила полотна. А также у половины квартиры потолок был стеклянным, спустя месяцы я признала, что именно этот фактор стал решающим в том, что мой выбор остановился именно на этой квартире. А еще, наверное, то, что на ту часть крыши, где было обычное бетонное покрытие, из моего дома вела лестница, в теплое время года моя мастерская частично переносилась туда, я любила писать виды Нью-Йорка в золотистых лучах заходящего солнца или в серебристо-розовой дымке рассвета. Так прошел почти год моей жизни. Выставки, снова конкурсы, и опять вставки. Но только я была маленькой дикаркой, не признающей доводов общества, не следовавшей канонам. Богемное общество художников так и не стало мне родным. Любимые джинсы и кофточки я не сменила на вечерние платья или костюмы, разрисованные вручную ботинки или кеды, я не променяла на изысканные дизайнерские туфли. Я не стала ходить в дорогие рестораны, я по-прежнему заказывала на дом пиццу или китайскую еду, ходила на рынки Чайна-тауна, покупала вещи в магазинах для тинэйджеров и жила жизнью обычной девчонки – взбалмошной, беззаботной, девушки, которая идет по жизни легкой походкой.

Добавлено (10.06.2009, 13:55)
---------------------------------------------
Но вот однажды мне пришло письмо, которое, в последствии перевернуло всю мою жизнь. Письмо было из Йеля, одного из университетов лиги плюща. В этом письме сообщалось, что меня готовы принять в школу искусств этого университета, несмотря на то, что учебный год уже начался. А так же, что мне предоставляется стипендия. Таким образом, получалось, что образование для меня практически ничего не будет стоить. Это было всего лишь вчера, а мне показалось, что с тех пор прошли годы. Моментальное желание скомкать письмо и точным броском отправить его в урну пропало так же быстро, как и появилось. Впервые я задумалась о будущем и о той жизни, которой могу лишить себя, сделав этот опрометчивый поступок. Час мысленного диалога с собой и я уже звоню по указанным в письме телефонам и сообщаю о своем желании воспользоваться стипендией. И вот моя последняя ночь дома. Да, эта квартира стала мне домом, настолько родным, что я ее даже выкупила, потратив значительную часть заработанных мною денег. Но имело ли это какое-то значение перед лицом того, что теперь у меня есть дом. Завтра я отправлюсь в городок под названием Нью-Хейвен для того, чтобы начать писать новый лист своей бесконечной истории. Впрочем, в моем случае – это не лист, а полотно.
С немым стоном я слезла с подоконника и, пройдя к кровати, упала на нее, уставившись в стеклянный потолок. Судьба сделала очередной кульбит, бросая меня в пучину неизвестности. Когда мои глаза уже закрывались, я заметила падающую звезду. На миг мне показалось, что я ошиблась и это просто посадочные огни какого-то самолета. Ведь это Нью-Йорк, тут звезд не видно, в принципе. Но это действительно была звезда, еще одна маленькая тайна моего бытия и способность видеть то, что не видят другие, и тогда я прошептала одно единственное слово, которое стало желанием.
- Истина.
Утро понедельника для меня - время ненависти к будильнику, обладателю самого противного звука на свете. И еще это время зомби, сползающих с кроватей, плетущихся умываться и заваривать кофе.
Боясь нащупать ногами холод пустующей половины кровати, я аккуратно вылезла из одеяльной берлоги. Постояла возле окна в разных тапках: на одной ноге - "душевой", на другой - с лохматыми ушами, но заметила это гораздо позже. А пока я была занята поглощением "стрихнина" и любованием замечательным золотисто-красным кленом за окном. "Стрихнином" мои приятельницы называли мой утренний кофе - крепкий, без сахара, в любимой уютной кружке.
Глядя, как от ветки отрывается лист и, рассекая серое небо замысловатой траекторией, изящно ложится на мокрый асфальт, напоминая своей яркой красочностью о закончившемся лете, я думала, что только ради одного единственного полета ему стоило быть в нашей скоротечной жизни, одноактном сказочном спектакле. В подтверждение этому дворник энергичным взмахом смел в бесформенную кучу то, чем я только что любовалась, будто определяя конец бытию.
Мне так захотелось продлить ему жизнь, что, наскоро собравшись, я помчалась во двор, решив, что он станет частью очередного моего натюрморта. Скачки через две ступеньки - лучшая зарядка. Перед последним лестничным пролетом я резко затормозила. Хотелось проехаться по гладким дубовым перилам, как я зачастую раньше поступала, но сейчас почему-то колебалась. С одной стороны, для меня пришло время окончательно повзрослеть. А с другой...
...по перилам последнего лестничного пролета я съехала, как школьница, не думая о пальто и вечно недовольном консьерже. В последний день можно.
Я никогда не любила вокзалы. Ни железнодорожные, ни автовокзалы, ни аэропорты - все они были для меня едины, поскольку были насквозь пропитаны этим духом расставания. Не любила, должно быть, потому, что у меня на них хранилась давняя детская обида: лет десять назад, на одном из железнодорожных вокзалов Нью-Йорка, я прощалась с лучшим - и к слову сказать единственным - другом своего детства. До сих пор прекрасно помню, как мы прощались. Стояли, глядя друг другу в глаза, и молчали. Самые близкие люди на свете. Может быть, поэтому ничего не могли сказать друг другу. Помню, как стрелка на вокзальном циферблате подошла к двенадцати, и тишина вздрогнула от неожиданного вторжения часов.
- Не переживай. Все будет хорошо, - теплая улыбка, а потом меня встряхнули за плечи, как-то по-дружески отчаянно. - Ты же умница. Верь только в хорошее.
Его новые родители смотрели на нас из окна купе и уже начинали нервничать. В конце концов, отец не выдержал и выбежал в тамбур, показывая указательным пальцем на запястье левой руки, на которой должны были находиться наручные часы, глупый жест, поскольку их там не было.
Они уезжали из штата. Как говорили воспитатели, их ожидало счастливое будущее. Я тоже верила в него, но не понимала, почему для этого нужно уезжать, оставлять родной город, друзей, меня. И, стоя на перроне, думала, какое оно – это счастливое будущее, глядя на медленно удаляющийся поезд.
Я встряхнула головой, отгоняя назойливые воспоминания. Никогда не любила много думать о своем прошлом и всякое воспоминание, плохое или хорошее, запихивала в дальний ящик памяти, стараясь при этом не слишком ворошить копилочку обид, существовавшую по соседству. А огорчений в жизни у меня было немало...
Подошел нужный мне автобус и гостеприимно распахнул двери. Турникет на секунду поглотил мой билет и тут же выплюнул его обратно. Я прошла вперед по салону автобуса, закинула свое нехитрое имущество, которое уместилось в два чемодана, на багажную полку, и заняла свое место. Клатч с инструментами для рисования поставила себе в ноги, решив, что там он будет в большей сохранности. Автобус мотнуло, чуть подбросило, и я вместе с остальными пассажирами двинулась в путь.
В стекле двоилось лицо молчаливой моей собеседницы. Я не любила своё отражение, да и вообще относилась к себе крайне скептически. Иная женщина считала бы свою кожу нежной и чувствительной, а я раздражалась от того, что мое лицо вспыхивало мгновенно, покрываясь неровными пятнами стыда или радости, и с детства я не могла скрыть от окружающих ни одной эмоции.
— Что, подружка, едем в новую жизнь? — обратилась я к стеклянному двойнику, машинально заправляя за ухо непослушную прядь.
Смотреть на себя мне было неинтересно, и я перевела взгляд на проплывающий мимо пейзаж. Я смотрела в окно автобуса, как на экран телевизора. Но если с каналом Дискавери можно было попасть в любой уголок земли, то в моем окошке были лишь мелкие города, изредка сменявшиеся незатейливой природой. К широкому полотну шоссе подступали то поля, то поймы маленьких речушек, заросшие осокой и аиром; то леса, потихоньку меняющие летний зеленый наряд на осеннее разноцветье, но гораздо чаще попадались мелкие застройки, проскальзывающие мимо стройным рядом безликих одинаковых домов.
Спустя примерно полчаса я подумала о том, что только сейчас начинаю понимать насколько странное это понятие - ожидание. Вот я сейчас ждала, пока автобус наконец-то достигнет пункта своего назначения, и это ожидание длилось мучительно долго. Наверно, я должна была радоваться, потому что, когда оно закончится, то я буду счастлива. Но сейчас мне казалось, что весь мир заснул, а стрелка на часах будто умирала, она еле-еле двигалась и, казалось, собиралась остановиться. Я смотрела в окно на людей, бегущих по своим делам, обгоняющие нас машины, и думала о том, что, наверно, все куда то спешили. За окном жил мир. Только здесь, в салоне автобуса, все было тихим и неживым. Рядом со мной читала газету пожилая женщина, и она как будто тоже жила в своем времени и мире. Только как я долго и мучительно ждала. А предательская стрелка на часах почти остановилась.
57, 58, 59... спустя ровно полтора часа и одну минуту автобус затормозил в Нью-Хейвене. Стрелка начала увеличивать свою скорость. Пассажиры проснулись и развели шумную и радостную возню, выгружая из автобуса себя и свои вещи, разминая затекшие от долгого сидения в с-виду-удобных-креслах. Я вышла последней, не желая участвовать в общей толкотне. С моим относительно небольшим ростом меня мигом бы затолкали.
Несколько минут я просто стояла и близоруко щурилась на солнце. До меня постепенно доходило, что я не совсем представляю, как добраться до студенческих общежитий Йеля, а встречать меня с цветами и оркестром, похоже, никто не собирался. Придется брать такси. Я неловко подхватила свои чемоданы и пошла к ближайшей желтой машине с шашечками. Между тем, перед моим внутренним взором всё явственнее маячила горячая чашка ароматного чая. Хотелось поскорее оказаться в своем новом жилище, упасть на кровать, потягивать чай и смотреть телевизор. Одна половинка меня уже наслаждалась домашней атмосферой, другая, рациональная, помнила, что сперва нужно создать эту самую домашнюю атмосферу и лишь затем уже ею наслаждаться.

Добавлено (10.06.2009, 13:55)
---------------------------------------------
Я настолько погрузилась в собственные размышления, что, в общем-то, забыла куда иду. В жестокую реальность меня вернул бумажный самолетик, врезавшийся в мой затылок. По правому его крылу было написано мое имя и подчеркнуто красным маркером, что напомнило мне о детстве, когда мы с друзьями писали друг другу письма понарошку и жирно выводили имена фломастерами. Я поставила чемоданы на землю и с любопытством развернула бумажный истребитель.
"Соизвольте обернуться и поднять голову, уважаемая Лилипуточка Гулливеровна" - бежала по бумаге одна-единственная строчка, выведенная убористым почерком.
Я вздрогнула и, скомкав в руке бумагу, обернулась и стала внимательно обшаривать глазами толпу, в поисках того самого единственного человека, который называл меня так, рискуя остаться при этом без жизненно важных органов, когда мне на глаза легли две широких ладони.
- Ку-ку, - сказали мне в ухо. - Угадай кто.
- Дылда-смертник, - недовольно фыркнула я. Сердце, впрочем, забилось быстро-быстро, предвкушая радость встречи. По всему телу разливалось теплое, почти забытое уже чувство защищенности.
- Ты совсем не изменилась, - ответили мне с той же интонацией и открыли глаза, - все такая же кроха.
Я резко обернулась вокруг своей оси.
Ничуть не изменившийся со времени нашей последней встречи - и от мысли об этой самой последней встрече я вдруг ослабела, и асфальт с бешеной скоростью поплыл, полетел у меня из-под ног, и летел, кажется, бесконечно долго, а на самом деле до того момента, пока Калеб Уильямс - очень прежний Калеб, пусть вытянувшийся и слегка посуровевший, но тот же - не подхватил меня за талию и под локоть.
- Калеб! - выдохнула я и повисла у него на шее.
- Ну вот, а говорила - смертник, - усмехнулся он, обняв меня за шею. - Если это и есть мое наказание, то я с радостью приму его!
- Я просто еще не придумала достойную казнь, - рассмеялась я. - Знаешь же, что я ненавижу это произвище.
- Знаю. Просто не смог удержаться - похоже, чувство ностальгии оказалось слишком сильным. Я так рад тебя видеть, ты даже не представляешь, насколько я скучал!
- Я тоже, - беззвучно шевельнулись мои губы, а в голове пестрой лентой понеслись воспоминания.
Калеб. Мой лучший и единственный друг. Мы крепко дружили в детстве: вместе мечтали, вместе придумывали игры, сооружали шалаши, жгли костры, учились петь под гитару, складывать частушки про соседей. Калеб был единственным дорогим мне человеком, и я не могла поверить как же так получилось, что он исчез из моей жизни на целых восемь лет. Мне казалось, что мы всегда будем вместе, что наша дружба нерушима, когда разыгралась настоящая, по моим детским меркам, трагедия. Однажды Калеб пришел ко мне, радостный и сияющий, и сказал, что уезжает. Всю ту ночь я провела, рыдая в подушку, хоть и понимала разумом, что надо радоваться за него. В сердце прочно поселилась обида не столько на друга, сколько на жизнь.
И вот сейчас эта обида стремительно таяла в тепле, охватившем мое сердце. Я ощущала себя в безопасности, как будто вернулась домой, которого у меня, по сути, никогда и не было. Я так не привыкла, к этому чувству тепла и защищенности. И мне так захотелось, чтобы кто-то прямо сейчас начал меня защищать, оберегать и лелеять, что не выдержала, и мои глаза наполнились слезами.
- Эй, ну ты чего? Из-за Лилипуточки? А как же тебя дразнить было, когда ты даже на тех, кто младше тебя на два года был снизу вверх смотрела? - перепугался Калеб.
Я всхлипнула в последний раз и рассмеялась.
- Не реагируй. Это я от радости. Глупая я, правда? Плакать от радости...
Уильямс лишь усмехнулся и, еще раз крепко сжав меня в объятиях, подхватил мои чемоданы и куда-то понес. Я со своим клатчем засеменила следом.
- Куда ты идешь? - спросила я.
- В машину, - ответил Калеб, слегка изогнув бровь. - Не пешком же идти.
- У тебя машина есть? - мне такая роскошь и не снилась.
- Конечно, - улыбнулся он мне в ответ.
Я пожала плечами и дальше мы шли уже молча. Когда же мы подошли к машине Калеба, у меня и вовсе дар речи пропал. Всех моих познаний хватило лишь на то, чтобы сказать, что это была машина модели БМВ, и что она была безумно дорогая. Шикарная, изящная, стремительная, черного цвета, - эта машина была достойна самого Джеймса Бонда.
Уильямс же как ни в чем не бывало закинул мои чемоданы в багажник и небрежно захлопнул крышку, а затем, усмехнувшись, вернул на место мою челюсть, пребывавшую где-то в районе асфальта.
- Откуда...откуда у тебя такая машина? - прошептала я.
- Отец подарил на совершеннолетие, - отозвался Калеб, открывая мне пассажирскую дверь.
Я осторожно скользнула в салон, обитый черной кожей и прижала клатч к груди. Мне было страшно даже дышать здесь - вдруг чего сломаю.
- Спокойствие Беллз. Я все равно собираюсь покупать новую. Эта машина так, на раскачку, - сказал Калеб, усевшись на водительское сидение и повернув ключ зажигания. Сказал безо всякого позерства. Как саму собой разумеющуюся вещь.
- На раскачку? Поняяяяятно, - протянула я, слушая негромкое мурчание мотора.
Выехав со стоянки на узкую дорогу, Калеб потянулся за телефоном. Я молча наблюдала, с какой непринужденностью он управляет машиной даже одной рукой. Сама я водить не умела, да и свой автомобиль мне никак не светил.
Между тем, мой друг попытался до кого-то дозвониться, но у него не получилось.
- Ну почему иногда они зависают просто так? - пожаловался он мне. - Вот, вроде бы при покупке все в порядке. А между тем, глючит, тем чаще, чем больше всего в него напихают.
- А раньше так вот студенты из окон сигали по той же причине, - ответила я, думая, что Калеб все же изменился. А я все такая же зажатая девчонка... - Сейчас уже не сигают.
- Ты говоришь так, словно испытываешь ностальгию по тем часам, - улыбнулся он. - А мне вот отцу надо было сказать, что я тебя встретил.
- Ты должен был меня встретить? А где тогда хлеб, соль, и оркестр? - притворно рассердилась я.
Калеб взъерошил мне волосы.
- Нет, не должен. Просто мой отец является одним из спонсоров университета, и он рассказал мне о тебе. Я просто не мог ждать завтрашнего дня, чтобы увидеть тебя. Столько лет прошло... - вздохнул он. - Прости, что не звонил. Просто все так закрутилось-завертелось, что я просто не успевал следить за ходом событий, был настолько ошарашен внезапно свалившимся на меня счастьем, что забыл обо всем на свете. Когда чуть ли не с самого рождения живешь в приюте, а потом внезапно обнаруживаешь, что ты, оказывается, кому то нужен... - он не договорил и вздохнул, виновато взглянув на меня.
Я тепло улыбнулась в ответ, искренне радуясь тому, что в жизни моего лучшего друга все складывается как нельзя хорошо. Глупо было бы обижаться на его слова еще и теперь, когда мы оба взрослые и когда детские огорчения кажутся глупыми и несущественными.
- Я рада, что у тебя все хорошо. Правда рада. Выходит ты теперь большой босс.
- Выходит так. Только это не значит, что мне полагаются какие то привилегии. Я такой же студент, как и все, - Калеб говорил так, будто оправдывался передо мной в чем-то, вины в его голосе становилось все больше, и под конец я едва могла слышать его бормотание: - А ты как жила все это время? Все так же рисуешь?
Иногда, - скромно ответила я. - Я уже год, как уехала из приюта. Купила квартиру, теперь живу самостоятельно на деньги, зарабатываемые от продажи картин, плюс еще есть деньги, перешедшие ко мне по наследству.
- По наследству?
- Да, оказывается, моя мама составила завещание, по которому в день моего совершеннолетия мне перешло небольшое состояние.
- Здорово! Выходит, и твоя жизнь наладилась?
- Выходит так, - передразнила я его и, не удержавшись, показала язык.
Калеб, в притворном ужасе, покачал головой и щелкнул меня по носу.
- Ну совсем не изменилась, - вздохнул он и остановил машину. - Вот мы и на месте.

Добавлено (10.06.2009, 13:56)
---------------------------------------------
Пока я отстегивала ремень безопасности, он уже успел выйти из машины и открыть мне дверь. Джентльмен, ничего не скажешь.
Опершись на его руку, я выбралась из авто и огляделась по сторонам.
Мы затормозили у трехэтажного прямоугольного строения красного кирпича, выполненного в готическом стиле. Неподалеку виднелись еще три таких же здания, и, в довершение ко всему, идеальной формы квадратная лужайка, на безупречном газоне которой в погожий день, должно быть, отдыхали студенты.
- Ты идешь? - спросил Калеб. У него в руках уже были мои чемоданы.
Я встрепенулась и, поднявшись вслед за ним по гранитным ступенькам, оказалась в студенческом общежитии.
Можно сказать, я только что вошла домой.
Изнутри мой новый дом представлял собой нечто среднее между старинным английским домом, Викторианской эпохи, студенческой общагой и безликой гостиницей. Интересное, стихийное сочетание. Отметившись у администрации, мы поднялись на второй этаж и остановились у двери с табличкой 45. Калеб вручил мне ключ от двери с таким видом, будто вручал мне ключ от города как минимум когда я открыла дверь, я поняла, почему у него было такое лицо. Оглядев комнату, я тут же бросилась своему лучшему другу на шею.
- Спасибоспасибоспасибо! - верещала я, повиснув на Калебе, совершенно уверенная, что именно благодаря ему мне и досталась одноместная комната.
- Не за что, Беллз! - рассмеялся он. Было видно, что Уильямс очень доволен. - Я же знаю, что ты одиночка.
- Ты не представляешь, что это для меня значит! Я и не надеялась на свободу от соседей! Что я могу для тебя сделать? - выпалила я, все еще не веря в свою удачу.
- Ну, как насчет того, чтобы пройтись со мной сегодня вечером? Нам с тобой все еще столько нужно обсудить. К тому же тебе не помешала бы экскурсия по окрестностям, - предложил он.
Я отступила на шаг назад.
- Давай не сегодня, ладно? Мне просто еще надо разобрать чемоданы и обжиться. И, если честно, я мечтаю о душе и чашке горячего чая, - плечи Калеба поникли и я поспешно добавила: - Но на этой неделе обязательно куда-нибудь сходим!
- Ловлю на слове! - улыбнулся мой друг. - Тогда с тебя еще поход в кино.
- Ладно, уговорил! - рассмеялась я.
- Смотри у меня! - пригрозил мне Калеб. - Ладно, оставлю тебя наедине с твоими чемоданами. До завтра!
- До завтра - я обняла его на прощание и закрыла дверь, повернув в замке ключ.
Наконец то одна.
Я подошла к окну и раздернула шторы. Из моей комнаты открывался прекрасный вид на зеленую лужайку и аллею.
- Спасибо, - прошептала я еще раз.
Ну что ж, добро пожаловать в новую жизнь, Белла!
Пожалуй, если я начну ее с распаковки чемоданов, это будет прекрасным стартом.
Вступление в новую жизнь оказалось непродолжительным, уже через пару часов комната была волне обжитой: вещи разложены по полкам, яркий шарф обмотан на колпаке торшера, на стенах появились разноплановые рисунки… Вот теперь это мой второй дом. Не хватало только стеклянного потолка. Выглянув на улицу, я залюбовалась тем, как солнечные лучи играют бликами на золотистых листьях. Мммм кажется, я поспешила, отказав Калебу в прогулке и небольшой экскурсии, ну что же, это ведь не означает, что я не могу совершить эту вылазку самостоятельно. Не долго думая я схватила телефон, ключи от комнаты и закрыв дверь выбежала на улицу.
На город тихо опускались сумерки, а я все брела вперед, не оглядываясь по сторонам. Это напоминало какой-то самогипноз, когда ты погружаешься в свои мысли до такой степени, что не обращаешь внимания на то, что происходит округ, есть только ты, наедине с собой и с тем, что у тебя внутри. А внутри столько всего, что кажется, по какой-то нелепой случайности в тебе замкнули мир, и он грозит разорвать тебя всем своим многообразием красок, чувств и эмоций. Шаг, еще один, а затем снова и снова и вот я уже оглядываюсь по сторонам и понимаю, что нахожусь в абсолютной темноте, по средине какого-то парка. Где я? Что я? Ответов на эти вопросы нет, и не может быть. Я начинаю лихорадочно соображать, что мне делать и куда идти. Разумнее всего наверное идти туда, откуда я пришла, точнее в противоположную сторону той, где я сейчас стою. Я развернулась на 180 градусов и быстрым шагом направилась прочь. Повеял холодный ветер, закружив у меня под ногами маленькое торнадо из песка и листьев. Холод пронзил, все тело. И почему я не надела толстовку. Замечательно Белла, тебя беспокоит тот факт, что ты не оделась, а не тот, что ты ночью черт знает где. Внезапно до моего слуха донесся какой-то шум, который заставил меня насторожиться. Что это? Но ответ пришел раньше, чем я задала себе этот вопрос. Гулкие тяжелые шаги слышались позади. Я почувствовала себя маленьким зверьком, которого преследовал смертельно опасный хищник. Шаг еще шаг. Мозг и сознание затуманили воспоминания. Какие-то смутные обрывки и фрагменты моего сна, который преследовал меня с раннего детства. Темнота, парк и тяжелые шаги преследователя сзади и больше никого нет. И я одна, во всем мире. Вдруг шаги раздались совсем близко, всего в нескольких метрах от меня, а через несколько секунд мне на плечо опустилась чья-то сильная рука, я обернулась и… Внезапно голову пронзила резкая боль, заставившая меня остановиться и судорожно стиснуть виски. Тишину ночного парка в унисон шагам разорвал чей-то сдавленный крик. Яркая вспышка света на какое-то мгновение полностью лишила способности видеть что-либо, она просто ослепила меня заглушая все инстинкты затмевая сознание… А затем тишина и снова мрак, такой же беспросветный, как и много лет назад, и такой же родной. Следующее, что я помню, это то, как только с третьей попытки мне удалось открыть дверь в свою комнату. Сделав несколько нетвердых шагов, я повалилась на кровать. Секунда две и мои глаза закрылись, погружая меня в очередной сон, в очередную реальность, реальность в которой живу настоящая Я.

Добавлено (10.06.2009, 13:57)
---------------------------------------------

Точно) Прости, хоть теоретически уже день, но на практике мой мозг - спит, туплю по страшному))

Добавлено (10.06.2009, 13:58)
---------------------------------------------
The_sun_of_midnight, Спасибо, мы рады, что удалось написать качественный пролог, надеюсь тебе и дальше понравится, продолжение уже выложила)